Что ты прячешь глаза

Что ты прячешь глаза за ресницами длинными,
Торопливо проходишь, руки не подав?
Ты обидами мучишь меня беспричинными
И молчишь, ничего мне в ответ не сказав.

Черным обручем схвачены волосы русые.
Белой ночью я нежно их гладил рукой.
Догоню и увижу глаза твои грустные.
Почему ты обходишь меня стороной?

Что ты прячешь глаза за ресницами длинными?
Я умру, если только останусь один.
Руку дай, и за криками вслед лебедиными
Полетим, ты да я, к небесам золотым.


"Левиафан" и "маленький человек".

Оригинал взят у kelninski в "Левиафан" и "маленький человек".
Бесчисленны споры о «Левиафане», но мне стали они безразличны. Ведь все они, что сторонники, что противники – замкнуты на точке зрения единой: эта точка зрения уже два века является проклятием русской культуры. Речь идет о проклятии «маленького человека»…

Откуда эта мазохистская страсть всюду выискивать следы насилия и принуждения? Жажда оказаться под «железной пятой» государства и чиновника? Откуда эта затравленность  в глазах нашей интеллигенции? Мне скажут – это сочувствие, высокое милосердие. А я этому не верю. Взгляните на того же Звягинцева-где на лице этого интеллектуала может проскочить хоть змейка сочувствия? Он умственен, в нем нету страсти. И нет ничего национального. И сам он и его картины созданы для космополитичной прослойки городской интеллигенции, она его и поднимает на щит. Главная же ее особенность отчетливо видна по выбору ими героев… точнее полному отсутствию среди ее героев даже следа героического. Ее пристрастие к «маленькому человеку» обусловлена лишь малостью собственных ее сил.

Но нет-скажут мне – а Гоголь, Достоевский, Чехов? Давайте же начнем по порядку. Откуда взялась эта идеологема под названием «маленький человек»? Очевидно, из той кропотливой работы, что проделывали десятилетиями выплюнутые со всех сторон России в столицы маргиналы-писаревы, белинские, чернышевские. Таланты их растрачены были на разметку чертежа здания «new mind», которой великие писатели лишь поставляли стройматериалы своими характерами и образами. И теперь мы глядим на те имена сквозь плотную сеть  интерпретаций, сплетенную этими взвинченными и истеричными пауками – школа вбивала в нас этот взгляд годами. Вот Гоголь - есть ли в России писатель интересней? – его Башмачкин должен был стать укором эпохе и символом бездушия царской власти. Но… что это? Ведь только смех и презрение может вызвать нелепый этот Башмачкин у всякого молодого и (пока еще) дерзкого человека. И не смеялся ли сам Гоголь, пока не писал его, не злорадство ли переполняло его? Но да, он спохватывался. Всякая душа-христианка, он помнил это, и отступал в философские размышления о ничтожестве жизни вовсе – чтобы вскоре вновь, с мрачной усмешкой, в своих руках мять судьбу этого ничтожества
101693820
Все это напоминает молитву великого грешника – как искренне он взывает к небу, как горячи его слова, а рядом как с ножа стекают капли крови недавно им убитого… Вспомните незабываемый его стиль, как в бешенстве мечется с трудом усмиряемый необъезженный конь, как вздымаются скалы, ломаются пласты льда, как трещат они, чтобы создать эти острые пластические формы удивительно при этом гладкие. Мосты вздыбаются вверх как загривок у гиены и достигает пика Петропавловской крепости… вся эта гигантомания, откуда она? Только от одного, приноровленная сила писателя готова была писать только великое, хранимые в его душе формы были всяко более мещанского мира чиновников-потому так искажался обыденный мир под их воздействием. Возьмите «Тараса Бульбу», самое подлинное его произведение, стилистика здесь его умеряет свое безумное коловращение – чуть ли не эпический классицизм царит тут. Это высокое горение трагедии, это его горение… Вся выразительность, которая так выпирает при описании «маленького человека», уже вмещена в великие характеры, она принадлежит им по праву. При чем же тут Башмачкин? Это просто смешно…

А Достоевский? И тут все тоже, великие его романы уж никак не о маленьких страданиях маленьких людей. Тут даже и доказательств особых не нужно. Ну да, Чехов… Не говорите мне о нем, он мне неприятен. Он, да, к ним был привязан и, небось, сам таковым был.

Но да, масштабы, масштабы съежились. Эпохе «золотой посредственности» нужны эти «маленькие люди», чтобы хоть чуть почувствовать собственную значимость. Она ими питается, она с них пример берет… Звягинцевы всех мастей штампуют нам мелких уродцев, чтобы мы восхитились своей величиной и просморкали платки нытьем о тяжелой жизни в России, а другие апологеты умеренности стремились их заткнуть и показать светлые стороны общего ничтожества. Воистину, возрадуемся ему! Сладостность гниения забила нам ноздри... И лишь Савонарола радует меня сегодня. 

Константы Ильдефонс Галчинский

Россия.

Там, где береза
и музыка в спицах катящего с ярмарки воза:
«Ай, дербень-дербень-калуга» — воз поет и в солнце
едет…
там, где белки как царевны, а цари все как медведи,
где у женщин грудь высока, а глазища с поволокой,
там, где путника встречают чай с ночлегом, подаянье
и простое состраданье,
и распахнутая настежь дверь для нищих и для сирых, —
там,
хоть на краю света,
там всюду Россия.

1934
Tags:

И это любовь... Сценарий фильма.

Фильм, конечно, о себе. Все сценаристы и режиссеры делают фильмы о себе!
Жизнь обыкновенного парнишки. Детство. Двор. Футбол во дворе. Тусовки в заброшенных строительных консрукциях. Любимое место - крыша девятиэтажки. Курят, ржут, обмениваются новостями, идут после кого-то отпиздить. Много можно интересных сценок поставить: фильм-импровизация.
Такой эпизод кульминационный из этого периода: один пацанчик обкурился, бледный, обморок, друзья приводят в чувство, его рвет, но постепенно приходит в чувство. Все напуганы - молча расходятся, наш герой провожает "слабака" до дома. Идут молча.
Часть вторая. Взросление. Парнишка встречает классную девчонку. Смешно клеится к ней. Сам он с юмором, кое-что знает, наивно демонстрирует свой интеллект.
Гуляют. В парке. Сидят на скамейке. Есть сцены на дискотеке, где можно показать сценки знакомства подруги с друзьями, драчка за её оскорбление и др. Днем заходят в дешёвые кафешки, он угощает её колой, смеясь жрут большие куски пиццы или шаурмы... Счастье.
Он бегает встречать ее у колледжа каждый день
Однажды дома, когда родаки на даче, происходит близость. Красиво можно снять.
Они живут уже такой жизнью.
Он замечает однажды перемену её к себе. Холодность и раздражение. Придумывает причины, чтоб вечером не встретиться.
Однажды он увидел её в самом неожиданном для себя месте (просто случайно там оказался) с одни парнем, старше его и ее. Он его знал мельком, такой хамоватый и грубоватый, брутальный. Для зрителя он тоже неприятный тип. Есть такие, которые, например, громко ржут.
Но она, как очарованнная им, порой не замечает унижение в отношении её.
Всё мир закончился для героя. Можно показать несколько эпизодов потерянности героя, он стал другой, его друзья не узнают.
Часть третья. В голове возникает мысль о мести.
(Можно показать варианты, но они как бы в реале происходят или в фантазиях героя. Зритель должен напрягать мозги и каждый по-своему трактовать.)
(Можно показать как поднявшись на крышу многоэтажки, вспоминает их счастливые дни...)
Первый вариант концовки такой. Квартира героя. Он что-то ищет: в столе, в шкафу, на антресолях... и находит то, что искал. Пистолет отца. Засовывает его за пояс под толстовку. Вечер, но на улице многолюдно. Идет по улице, через переход, по тротуару, задевает плечом прохожих, те вслед возмущаются удивленно. Лицо крупно в профиль , крепко сжаты губы, скулы напряжены, иногда играет желваками.
Подходит к ночному клубу. Слышится музыка. Дискотека заканчивается. Он ждет. Из дверей вываливается публика, шумно, ржачно. Наконец, выходит она с чмошником (в сценарии он и в ролях так и есть "чмошник"). Смеются, перебрасываюся фразами со знакомыми. Герой решительно подходит к ним. Все останавливаются, они знают всю историю: смотрят кто с любопытством, кто тревожно, кто усмехаясь - камера блуждает, выхватывая из толпы лица.
Её лицо: глаза, какая-то обреченнось, она, кажется что-то понимает. Лицо чмошника: победительное и презрительное.
Герой вынимает пистолет, наводит, стреляет в неё. От удара пули она пошатнулась назад, смотрит на пятно крови, расплывавшееся на блузке. Её подхватывает чмошник, лицо бледное, испуг и трусость на нем одновременно. Толпа ахает, отдельные крики типа "Зачем!", "Что ты сделал?", визги девчонок и т.д.. Герой бледен и обречён, стоит опустив руку с пистолетом.
Через пару минут полицейские машины, мигалки, героя крутят, согнув грубо голову сажают в машину. Он усилием высвобождает голову и смотрит на труп, а потом обводит взглядом толпу! Менты наклоняют с силой голову и грубо заталкивают в машину. Сделать так, чтоб зрители ему сочувствовали.
Вариант второй. Герой заходит в подъезд многоэтажки, долго пролёт за пролётом поднимается, наконец, лестница, люк - и он на крыше.
Подхотит к краю. Смотрит вниз. Красивая панорама ночного города.
В памяти героя прокручиваются сцены их счастливой любви. Повторяются эпизоды, знакомые зрителям!
Герой опять в реале. Лицо, несчастное, потерянное, лицо ребёнка перед опасностью,взрослости и пацанской уверенности как ни бывало, мальчишка подавлен и растерян. Смотрит опять вниз: улица, машины, пешеходы спешат, огни рекламы, фонари. Крик: "Стой! Андрей!"
И вот здесь надо снять так, чтобы было непонятно зрителю, то ли первый вариант, то ли второй реальный конец истории. А во втором то ли крик остановил, то ли было слишком поздно!

Колыбельная



Пусть пёс пугает
всех воров -
на это мастер он.
А кот пусть
сказку говорит
и охраняет сон.
Спокойной ночи,добрый друг,
Дыши в подушку, спи.
Ты, жёлтый лунный полукруг,
в окошко не свети!

***


Я жирафа бы погладил,
Если б лестницу нашёл!
А пока искал, да ставил,
Вижу, мой жираф ушёл!

Л***



Вокруг меня ночная мгла,
тиха, таинственна, печальна.
И свет волшебный из окна
струится тихо в нашу спальню.
Ты спишь и видишь сны цветные.
Я - нет, ведь завтра выходные...

Юлиан Тувим. Томашув.



Томашув

А может, нам с тобой в Томашув
Сбежать хоть на день, мой любимый.
Там, может, в сумерках янтарных
Всё тишь сентябрьская стынет.

В том тихом доме, белой зале,
Где всё стоит теперь чужое
Наш разговор печальный давний
Должны закончить мы с тобою.

А может, нам с тобой хоть на день
Сбежать в Томашув, мой любимый.
Там, может, в сумерках янтарных
Всё тишь сентябрьская стынет.

Из ясных глаз моих ложится
Слезою след к губам солёный.
А ты молчишь, не отвечаешь,
И виноград ты ешь зелёный.

Тот дом – покинутые залы
И до сих пор понять не в силах:
Вносили люди чью-то мебель,
Потом в раздумье уходили.

И всё же много там осталось
И тишь сентябрьская стынет.
Так может снова нам хоть на день
Сбежать в Томашув, мой любимый?

Из ясных глаз моих ложится
Слезою след к губам солёный.
А ты молчишь, не отвечаешь,
И виноград ты ешь зелёный.


Тот дом покинутый, та зала
И до сих пор, понянь не в силах
Вносили люди, чью-то мебель,
Потом в раздумьях выходили
А всё же много там осталось

И тишь сентябрьская стынет
Так может снова нам, хоть на день
Сбежать в Томашув, мой любимый?
Глаза мои поют с мольбою «Du holde Kunst…»

И сердце рвётся и надо ехать
Дал уж руку, в руке моей она спокойна
И уезжаю тебя оставив,
Как сон беседа наша рвётся, благословляю, проклинаю
«Du holde Kunst…», и всё, без слова

А, может, нам с тобой в Томашув
Сбежать хоть на день, мой любимый
Там, может. в сумерках янтарных
Вся тишь сентябрьская остынет

Из ясных глаз моих ложится
Слезою след, к губам солёным
А ты молчишь, не отвечаешь
И виноград ты ешь зелёный…

/Примечание: Du holde Kunst,In wieviel grauen Stunden… «О, Великое искусство, сколько раз в часы печали»-песня Шуберта./

Ю.Тувим



Jeszcze jeden fragment nagrania z 1970.
Muzyka: Zygmunt Konieczny
Słowa: Julian Tuwim "Przy okrągłym stole":

A może byśmy tak, jedyna,
Wpadli na dzień do Tomaszowa?
Może tam jeszcze zmierzchem złotym
Ta sama cisza trwa wrześniowa...
W tym białym domu, w tym pokoju,
Gdzie cudze meble postawiono,
Musimy skończyć naszą dawną
Rozmowę smutnie nie skończoną.

Do dzisiaj przy okrągłym stole
Siedzimy martwo jak zaklęci!
Kto odczaruje nas? Kto wyrwie
Z nieubłaganej niepamięci?

Jeszcze mi ciągle z jasnych oczu
Spływa do warg kropelka słona,
A ty mi nic nie odpowiadasz
I jesz zielone winogrona.

Jeszcze ci wciąż spojrzeniem śpiewam :
"Du holde Kunst"... i serce pęka!
I muszę jechać... więc mnie żegnasz,
Lecz nie drży w dłoni mej twa ręka.

I wyjechałem, zostawiłem,
Jak sen urwała się rozmowa,
Błogosławiłem, przeklinałem:
"Du holde Kunst! Więc tak bez słowa?"

Ten biały dom, ten pokój martwy
Do dziś się dziwi, nie rozumie...
Wstawili ludzie cudze meble
I wychodzili stąd w zadumie...

A przecież wszystko - tam zostało!
Nawet ta cisza trwa wrześniowa...
Więc może byśmy tak, najmilsza,
Wpadli na dzień do Tomaszowa?...
Tags:

"Омерзительная восьмерка" Тарантино - ремейк советского фильма 1934 года

Оригинал взят у shakko_kitsune в "Омерзительная восьмерка" Тарантино - ремейк советского фильма 1934 года
Мало кто знает, но новый фильм Тарантино - это ремейк советской картины 1934 года, называвшейся "В сугробах".

ОСТОРОЖНО, СПОЙЛЕРЫ

Авторами сценариями были Иосиф Прут ("Тринадцать") и Михаил Ромм, хотя последний лоск на текст навел Виктор Шкловский.
Режиссером фильма был Борис Барнет ("Дом на Трубной", "Окраина").

Действие ленты происходит в декабре 1920 года где-то на Урале.

Доблестный сотрудник харьковской ЧК по имени Семен Саенко в исполнении Михаила Жарова ("Медведь", "Петр Первый", Анискин) через всю страну везет на суд в Харьков левоэсеровскую бомбистку Веру Калюжную в исполнении Ады Войцик ("Сорок первый", "Дом на Трубной").


"Семен Саенко" (Михаил Жаров)
Read more...Collapse )

Гранд вальс бриан. Юлиан Тувим.



Ты рюмку за рюмкой в буфете
А взглядом по залу блуждаешь
И сердце так бьётся...
Может помнишь?
Оркестр всё тише и тише,
Чтоб знали, что скоро он играет!

Может помнишь, как в вальсе,
А взгляд твой глаза мои манит.
Ко мне ты бредешь, как в тумане
И вот уж подходишь
Может помнишь,
Как в вальсе мчал ты!
Подходишь так робко
И вдруг надо мною этот грохот порывом уносит
На жизнь, на смерть
На танец гранд
Вальс бриллиант!

Может помнишь,
Как в вальсе мчал ты со мною
С панной, мадонной, легендой тех лет
Может помнишь,
Как в вальсе всё земное
Нёс ты в объятьях своих
Как робея, но дерзко
Прижимал ты у сердца те две тайны, бутоны мои,
Что так жарко вздымались,
Что и в ритме дышали
Как сама я в тумане, во сне
А над ними два глаза как две,
Что таились за ресницами скрылись,
И опущены долу
Словно в платье гнездились и ласкали там синью
Этот тур, этот тур пополам.

Ты под люстрой летаешь,
Носом звёзды цепляешь
А на землю спустившись силача представляешь,
Мышцы выпятив, ужас хилой грудью при этом
Чтоб имела я мужа, чтоб гусара, атлета.

Может помнишь,
Как в вальсе мчал ты со мною
С панной, мадонной, легендой тех лет.
Может помнишь,
Как в вальсе всё земное
Нёс ты в объятьях своих,
Как робея, но дерзко,
Прижимал ты у сердца те две тайны, бутоны мои,
Что так жарко вздымались,
Что и в ритме дышали
Как сама я в тумане, во сне.
А над ними два глаза как две
Что таились за ресницами скрылись
И опущены долу
Словно в платье гнездились и ласкали там синью
Этот тур, этот тур пополам.

Вдруг застрял твой ботинок
В половине на муку
Были дыры в подошве
Претендента на руку.
Ты рванулся, ты вырвал
Вот свободный и что ж нам?
Снова мчимся, шаркая
Своей рваной подошвой.

Может помнишь,
Как в вальсе мчал ты со мною
С панной, мадонной, легендой тех лет.
Может помнишь,
Как в вальсе всё земное
Нёс ты в объятьях своих,
Как робея, но дерзко,
Прижимал ты у сердца те две тайны, бутоны мои,
Что так жарко вздымались,
Что и в ритме дышали
Как сама я в тумане, во сне.
А над ними два глаза как две,
Что таились за ресницами скрылись
И опущены долу
Словно в вальсе гнездились и ласкали там синью
Этот тур, этот тур пополам.